TqXGKInPzg


Стоял обычный зимний день,

обычней хрусталя в серванте,


стоял фонарь, лежала тень
от фонаря. (В то время Данте
спускался в ад, с Эдгаром По
калякал Ворон, Маяковский
взлетал на небо...), за толпой
сутулый силуэт Свердловска
лежал и, будто бы в подушку,
сон продолжая сладкой ленью,
лежал подъезд, в сугроб уткнувшись
бугристой лысиной ступеней... —
так мой заканчивался век,
так несуетно... Что же дальше?
Я грыз окаменевший снег,
сто лет назад в сугроб упавший.
1992

Когда я утром просыпаюсь,
я жизни заново учусь

Друзья, как сложно выпить чаю.

Друзья мои, какую грусть
рождает сумрачное утро,
давно знакомый голосок,
газеты, стол, окошко, люстра.
«Не говори со мной, дружок».
Как тень слоняюсь по квартире,
гляжу в окно или курю.
Нет никого печальней в мире —
я это точно говорю.
И вот, друзья мои, я плачу,
шепчу, целуясь с пустотой:
«Для этой жизни предназначен
не я, но кто-нибудь иной —
он сильный, стройный, он, красивый,
живёт, живёт себе, как бог.
А боги всё ему простили
за то, что глуп и светлоок».
А я со скукой, с отвращеньем
мешаю в строчках боль и бред.
И нет на свете сожаленья,
и состраданья в мире нет.

1995

Я в детстве думал: вырасту большим —
и страх и боль развеются, как дым.
И я увижу важные причины,
когда он станет тоньше паутины.
Я в детстве думал: вырастет со мной
и поумнеет мир мой дорогой.
И ангелы, рассевшись полукругом,
поговорят со мною и друг с другом.
Сто лет прошло. И я смотрю в окно.
Там нищий пьёт осеннее вино,
что отливает безобразным блеском.
...А говорить мне не о чем и не с кем.

Б. Р.
1996

<‐ Назад к списку публикаций <‐ На главную