0000Зощенко

У нас в Ленинграде один старичок заснул летар­гическим сном.

Год назад он, знаете, захворал куриной слепотой. Но потом поправился. И даже выходил на кухню ру­гаться с жильцами по культурным вопросам.

А недавно он взял и неожиданно заснул.

Вот он ночью заснул летаргическим сном. Утром просыпается и видит, что с ним чего-то такое нелад­ное. То есть, вернее, родственники его видят, что ле­жит бездыханное тело и никаких признаков жизни не дает. И пульс у него не бьется, и грудка не вздыма­ется, и пар от дыхания не садится на зеркальце, если это последнее приподнести к ротику.

Тут, конечно, все соображают, что старичок тихо себе скончался, и, конечно, поскорей делают разные распоряжения.

Они торопливо делают распоряжения, поскольку они всей семьей живут в одной небольшой комнате. И кругом — коммунальная квартира. И старичка даже поставить, извините, некуда,— до того тесно. Тут по­неволе начнешь торопиться.

А надо сказать, что этот заснувший старикан жил со своими родственниками. Значит, муж, жена, ребе­нок и няня. И вдобавок он, так сказать, отец, или, про­ще сказать, папа его жены, то есть ее папа. Бывший трудящийся. Все, как полагается. На пенсии.

И нянька — девчонка шестнадцати лет, принятая на службу на подмогу этой семье, поскольку оба-два — муж и жена, то есть дочь ее папы, или, проще сказать, отца — служат на производстве.

Вот они служат и, значит, под утро видят такое грустное недоразумение — папа скончался.

Ну, конечно, огорчение, расстройство чувств: по­скольку небольшая комнатка и тут же лишний эле­мент.

Вот этот лишний элемент лежит теперь в комнате, лежит этакий чистенький, миленький старичок, инте­ресный старичок, не могущий думать о квартирных делах, уплотнениях и дрязгах. Он лежит свеженький, как увядшая незабудка, как скушанное крымское яб­лочко.

Он лежит и ничего не знает, и ничего не хочет, и только требует до себя последнего внимания.

Он требует, чтоб его поскорей во что-нибудь одели, отдали бы последнее «прости» и поскорей бы где-ни­будь захоронили.

Он требует, чтоб это было поскорей, поскольку все-таки одна небольшая комната и вообще стеснение.

И поскольку ребенок вякает. И нянька пугается жить в одной комнате с умершими людьми. Ну, глупая дев­чонка, которой охота все время жить, и она думает, что жизнь бесконечна. Она пугается видеть трупы. Она — дура.

Муж, этот глава семьи, бежит тогда поскорей в районное бюро похоронных процессий. И вскоре оттуда возвращается.

— Ну,— говорит,— все в порядке. Только малень­ко с лошадьми зацепка. Колесницу, говорит, хоть сей­час дают, а лошадей раньше, как через четыре дня, не обещают.

Жена говорит: — Я так и знала. Ты, говорит, с моим отцом за­всегда при жизни царапался и теперь не можешь ему сделать одолжения — не можешь ему лошадь достать.

Муж говорит: — А идите к черту! Я не верховой, я лошадьми не заведую. Я,— говорит,— и сам не рад дожидаться столько времени. Очень,— говорит,— мне глубокий ин­терес все время твоего папу видеть.

Тут происходят разные семейные сцены. Ребенок, не привыкший видеть неживых людей, пугается и орет благим матом.

И нянька отказывается служить этой семье, в ком­нате которой живет покойник.

Но ее уговаривают не бросать профессию и обе­щают ей поскорей ликвидировать смерть.

Тогда сама мадам, уставшая от этих делов, поспе­шает в бюро, но вскоре возвращается оттуда бледная, как полотно.

— Лошадей,— говорит, — обещают через неделю. Если б мой муж, этот дурак, оставшийся в живых, за­писался, когда ходил, тогда через три дня. А сейчас мы уже шестнадцатые на очереди. А коляску,— гово­рит,— действительно, хоть сейчас дают.

И сама одевает поскорей своего ребенка, берет ору­щую няньку и в таком виде едет в Сестрорецк — по­жить у своих знакомых.

— Мне,— говорит,— ребенок дороже. Я не могу ему с детских лет показывать такие туманные карти­ны. А ты как хочешь, так и делай.

Муж говорит: — Я,— говорит,— тоже с ним не останусь. Как хо­тите. Это не мой старик. Я,— говорит,— его при жизни не особенно долюбливал, а сейчас,— говорит,— мне в особенности противно с ним вместе жить. Или,— го­ворит,— я его в коридор поставлю, или я к своему брату перееду. А он пущай тут дожидается лошадей! Вот семья уезжает в Сестрорецк, а муж, этот глава семьи, бежит к своему брату.

Но у брата в это время всей семьей происходит дифтерит, и его нипочем не хотят пускать в комнату.

Вот тогда он вернулся назад, положил заснувшего старичка на узкий ломберный столик и поставил это сооружение в коридор около ванной. И сам закрылся в своей комнате и ни на какие стуки и выкрики не отвечал в течение двух дней.

Тут происходит в коммунальной квартире сплош­ная ерунда, волынка и неразбериха.

Жильцы поднимают шум и вой.

Женщины и дети перестают ходить куда бы ни бы­ло, говорят, что они не могут проходить без того, что­бы не испугаться.

Тогда мужчины нарасхват берут это сооружение и переставляют его в переднюю, что вызывает панику и замешательство у входящих в квартиру.

Заведующий кооперативом, живущий в угловой комнате, заявил, что к нему почему-то часто ходят знакомые женщины и он не- может рисковать ихним нервным здоровьем.

Спешно вызвали домоуправление, которое никакой рационализации не внесло в это дело.

Было сделано предложение поставить это сооруже­ние во двор.

Но управдом решительно заявил: — Это,— говорит,— может вызвать нездоровое за­мешательство среди жильцов, оставшихся в живых, и, главное, невзнос квартирной платы, которая и без то­го задерживается, как правило, по полгода.

Тогда стали раздаваться крики и угрозы по адре­су владельца старичка, который закрылся в своей ком­нате и сжигал теперь разные стариковские ошметки и оставшееся ерундовое имущество.

Решено было силой открыть дверь и водворить это сооружение в комнату.

Стали кричать и двигать стол, после чего покойник тихонько вздохнул и начал шевелиться.

После небольшой паники и замешательства жиль­цы освоились с новой ситуацией.

Они с новой силой ринулись к комнате. Они начали  стучать в дверь и кричать, что старик жив и про­сится в комнату.

Однако запершийся долгое время не отвечал. И только через час сказал: — Бросьте свои арапские штучки. Знаю,— вы меня на плешь хотите поймать.

После долгих переговоров владелец старика по­просил, чтобы этот последний подал свой голос.

Старик, не отличавшийся фантазией, сказал тон­ким голосом: — Хо-хо...

Этот поданный голос запершийся все равно не при­знал за настоящий.

Наконец, он стал глядеть в замочную скважину, предварительно попросив поставить старика напротив.

Поставленного старика он долгое время не хотел признать за живого, говоря, что жильцы нарочно ше­велят ему руки и ноги.

Старик, выведенный из себя, начал буянить и бес­пощадно ругаться, как бывало при жизни, после чего дверь открылась, и старик был торжественно водво­рен в комнату.

Побранившись со своим родственником о том, о сем, оживший старик вдруг заметил, что имущество его исчезло и частично тлеет в печке. И нету раскид­ной кровати, на которой он только что изволил поме­реть.

Тогда старик, по собственному почину, со всем на­хальством, присущим этому возрасту, лег на общую кровать и велел подать ему кушать. Он стал кушать и пить молоко, говоря, что он не посмотрит, что его это родственники, а подаст на них в суд за расхище­ние имущества.

Вскоре прибыла из Сестрорецка его жена, то есть его дочь, этого умершего папы.

Были крики радости и испуга. Молодой ребенок, не вдававшийся в подробности биологии, довольно терпимо отнесся к воскрешению. Но нянька, эта шест­надцатилетняя дура, вновь стала проявлять признаки нежелания служить этой семье, у которой то и дело — то умирают, то вновь воскресают люди.

На девятый день приехала белая колесница с фа­келами, запряженная в одну черную лошадь с наглаз­никами.

Муж, этот глава семьи, нервно глядевший в окно, первый увидел это прибытие. Он говорит: — Вот, папаня, наконец, за вами приехали ло­шади.

Старик начал плеваться и говорить, что он боль­ше никуда не поедет.

Он открыл форточку и начал плевать на улицу, крича слабым голосом, чтоб кучер уезжал поскорей и не мозолил бы глаза живым людям.

Кучер в белом сюртуке и в желтом цилиндре, не дождавшись выноса, поднялся наверх и начал грубо ругаться, требуя, чтоб ему, наконец, дали то, за чем он приехал, и не заставляли бы его дожидаться на сырой улице.

Он говорит: — Я не понимаю низкий уровень живущих в этом доме. Всем известно, что лошади остро дефицитные. И зря вызывать их — этим можно окончательно рас­строить и погубить транспорт. Нет,— говорит,— я в этот дом больше не ездок.

Собравшиеся жильцы, совместно с ожившим ста­ричком, выпихнули кучера на площадку и ссыпали его с лестницы вместе с сюртуком и цилиндром.

Кучер долго не хотел отъезжать от дома, требуя, чтоб ему в крайнем случае подписали какую-то пу­тевку.

Оживший старик плевался в форточку и кулаком грозил кучеру, с которым у них завязалась острая пе­ребранка.

Наконец кучер, охрипнув от крика, утомленный и побитый, уехал, после чего жизнь потекла своим че­редом.

На четырнадцатый день старичок, простудившись у раскрытой форточки, захворал и вскоре по-настоя­щему помер.

Сначала никто этому не поверил, думая, что ста­рик по-прежнему валяет дурака, но вызванный врач успокоил всех, говоря, что на этот раз все без обмана.

Тут произошла совершенная паника и замешатель­ство среди живущих в коммунальной квартире.

Многие жильцы, замкнув свои комнаты, временно выехали кто куда.

Жена, то есть, проще сказать, дочь ее папы, пу­гаясь заходить в бюро, снова уехала в Сестрорецк с ребенком и ревущей нянькой.

Муж, этот глава семьи, хотел было устроиться в дом отдыха, но на этот раз колесница неожиданно прибыла на второй день.

В общем, тут была, как оказалось, некоторая не­четкость работы с колесницами, временное затрудне­ние, а не постоянное запаздывание.

И теперь, говорят, они исправили все свои похорон­ные недочеты и подают так, что прямо — красота. Лучше не надо.

1933  

Источник 

И грустно, и смешно, и страшно.

<‐ Назад к списку публикаций <‐ На главную